Каменная осыпь предательски поползла под ногой, и Трофим Истома, не удержавшись, нелепо взмахнул руками и покатился по откосу, сминая чахлый кустарник едва в вершок высотой. Рухнул плашмя, на спину, так, что выбило дух. Бескрайнее хмурое небо кружилось в хороводе, грозя упасть и раздавить тяжестью пепельных туч. Трофим застонал и поднялся на одеревеневшие ноги. Нечего разлеживаться, потом отдохнешь. Он подобрал выпавшую при падении пальму, короткое копье с наконечником похожим на меч. Таким одинаково удобно рубить и дрова, и людей. Поправил сбившуюся котомку и упрямо полез по пологому склону наверх.

Сюда, в чукотскую землю, Трофим кривой дорожкой пришел. Сам из тобольских казаков, вдоволь поскитался по сибирской земле, пока с майором Павлуцким не нарядился мятежных чукчей смирять, а заодно и Край света увидеть, где земная твердь обрывается в ледяное море без берегов. Сначала весело было, разбили нехристей, взяли мехов, аманатов-заложников и оленей без всякого счета. А потом на Орловой реке чукчи окружили русский отряд, и дело кончилось настоящей резней. Казаков побили, майора заарканили и прикололи копьем, а раненый Трофим в неволю попал. Горюшка в волю хлебнул, где это видано, православному человеку в рабах у язычников быть? Нет, особо не обижали, пальцем не тронули, приставили стадо пасти. Но ведь обидно до слез. Зиму отмучился и по весне подался в бега. Всего и делов — добраться до Камчатского моря и, если Бог даст, встретить китобойное судно. А если не даст, ковылять по берегу до Анадырского острога. Плевое дело, ежели не помрешь.

Казак выбрался из оврага. Кругом раскинулась пепельно-серая тундра, изрытые ветрами останцы и груды заросших мхом и лишайником валунов. Суровая, дикая красота, среди которой не было места таким как Трофим. Чужая, негостеприимная сторона. Ушей коснулся утробный, вкрадчивый вздох. Еще и еще. Прибой. Прибой! Господи, неужели дошел! Трофим вмиг забыл об усталости и поспешил на шум бурлящей воды. И тут за спиной раздался отрывистый крик, ножом полоснувший зыбкую тишину. Истома резко обернулся и колени сразу ослабли. Саженях в двухстах позади на плече огромной булыги застыл человек. Трофим сплюнул со злости, черта и ангелов в сердцах помянул. Вот тебе и ушел...

Атчытагын оборвал воинственный клич и рассмеялся, запрокинув голову к небу. Попался, подлый бородатый леларымкыт. А ведь Атчытагын почти как с ровней с ним обходился, теплое место в яранге выделил, китовым жиром кормил, самых красивых жен предлагал. И тот не отказывался... А теперь взял и сбежал, воспользовавшись отлучкой хозяина. Ну что за народ? Явились незваными, побили настоящих людей из громовых палок, стали порядки свои насаждать. Ну разве так можно? Ни один оравэтльат, даже из самых последних, не будет такое терпеть. Отсюда и большая война чукчей с русскими и их прихвостнями из презренных коряков и юкагир.

Атчытагын мягко спрыгнул с камня и неторопливо двинулся за двуногой добычей. Теперь не уйдет. Луком пользоваться не стал, проверив, как ходит в кожаном чехле остро отточенный нож, и поудобней перехватив копье-пейгтулан. Беглец будет наказан. Атчытагын еще не решил, что ему отрежет: уши, губы или огромный уродливый нос. А может все сразу? Только кровь смоет обиды. По кочевьям уже ползли слухи, что от могучего Атчытагына сбежал раб. Теперь каждая старуха смеется над ним. Духи требуют мщения...

Трофим протяжно вздохнул и ускорил шаг, оскальзываясь по влажным камням и нездоровому, желтому мху. Догнал, сволочь, догнал. И ведь уходил Трофим с расчетом, что Атча уехал из стойбища по своим басурманским делам. Целый день этим выгадал, зайцем по тундре петлял, запутывал, а все одно выследил проклятый Атча. По запаху что ли шел, аки пес?

Трофим взвесил тяжелую пальму в руке. Оставалось одно — принять бой. Чего ж, поглядим кто кого. Он и сибирец, друг против друга и только один победит. Так уж заведено на этой беспощадной, скудной земле. Выживает сильнейший, потому смерть в постели считается тут за позор, а стариков, неспособных приносить пользу, увозят зимой на мороз. Закон севера беспощаден и справедлив.

Трофим лихорадочно искал место для боя. Перепрыгнул лужу и замер, на миг забыв, как дышать. В неглубокой промоине лежал человек. Вернее полчеловека. В кровавой ране жутко белели сломанные ребра, руки вцепились в траву, в остекленевших глазах скопилась вода. Нижняя половина тела отсутствовала. Лицо широкое, скуластое, вроде чукча, а вроде и нет. Вот тебе на! По спине пробежал холодок. Из оцепенения Трофима вырвал повторившийся крик. Атча прыгал с камня на камень. «Рот закрой, дурак, накличешь беду», — хотел заорать чукче Трофим, но вовремя осекся, медленно пятясь от растерзанного человека. Подобное он видел и прежде: нерп, тюленей, моржей, и точно знал, проделавший это скрывается рядом и ждет. Волосы на затылке зашевелились. За спиной ничего не подозревающего Атчи поднималась огромная тень.

Беглец замер на короткое время, уставясь куда-то себе под ноги, и Атчытагын обрадованно заворчал. Русский готовился к схватке. Чего-чего, а умение драться у бородатых людей не отнять. Это будет хорошая битва!

Русский поднял глаза, и Атчытагын вдруг заметил на его лице тень пробежавшего ужаса. Неужели испугался? Но гримаса страха исчезла, и Трофим прокричал:

— Эй, Атчи, оглянись!

Русский явно задумал какую-то хитрость, и Атчытагын оглядываться не стал. Атчытагын не дурак. И сделал два осторожных шага вперед.

— А я бы оглянулся на твоем месте, Атчи, — в словах русского послышалась насмешка. — Счастливо оставаться, Атчи!

И Трофим зашагал в сторону моря, чуть подволакивая левую ногу.

— Куда, трус, а ну стой! — взъярился Атчытагын, и тут ветер сменился, и он почувствовал запах хищного зверя. Отвратительный, тяжелый, мускусный смрад. Атчытагын медленно повернул голову и почувствовал, как сердце перестало стучать. Со спины к нему подбирался огромный медведь, даже на четырех лапах ростом взрослому человеку по грудь. Излинявшийся, угловатый и худой, с выпирающими ребрами и мордой, перепачканной алым. Шерсть не белая, а дымчато-серая, обвисшая неопрятными лохмами. «Иркуйем», — пронзила голову страшная мысль. Медведь-людоед, пожирающий жертву живьем и упивающийся предсмертными криками. Бежать смысла не было, догонит играючи. Великий ворон Куркыль, творец всего сущего, даровал Атчытагыну славную смерть!

Иркуйем оскалил громадные желтые клыки, и Атчытагын хищно улыбнулся в ответ.

— Иди сюда, старый, никчемный умка, твоя поганая шкура согреет меня этой зимой! — насмешливо прокричал воин и подхватил горсть мелкого, рассыпчатого песка, чтобы вспотевшие ладони не скользили по древку копья.

Медведь словно понял человеческую речь, обиженно заворчал, разбрызгивая хлопьями пену, и сорвался с шага на тяжелый, косолапящий бег. Атчытагын мельком оглянулся. Русский уходил, почти затерявшись из виду среди невысоких холмов.

В следующее мгновение напал иркуйем. Атчытагын упер подток копья в мерзлую кочку и сжался в тугой, плотный комок. Удар медведя был страшен. Атчытагын словно попал под скальный обвал. Воздух с сипением вышел из легких, соломиной переломилось крепкое древко, охотника швырнуло и потащило спиной по земле. Сверху навалилась огромная, воняющая мокрой псиной туша. Пахнуло разогретой кровью и падалью, зубы в палец длинной щелкнули, едва не отхватив человеку лицо. От утробного воя зазвенело в ушах. Иркуйем выл, под собственной тяжестью насаживаясь на сломанное копье. Только что сделает зверюге единственное копьецо? Атчытагын, теряя сознание, нашаривал нож, попадая в липкое, горячее месиво. Обжигающим кнутом полоснула резкая боль. Вот, кажется, и все...

Иркуйем взревел, рев сменился стонущим хрипом, тяжесть, навалившаяся сверху, сразу ослабла, и медведь рухнул в сторону, выпустив Атчытагына из лап.

— Ну, чего разлегся? — спросил смутно знакомый голос.

Атчытагын с трудом сел и протер залитые кровью глаза. Своя или медвежья? Неважно. Иркуйем издыхал, скребя когтями гальку и мох. Левый бок огромного зверя рассекла широкая рана. Рядом с поверженным чудищем невозмутимо стоял побледневший Трофим, обтирая лезвие пальмы пучком жухлой травы.

— Ты? — поперхнулся Атчытагын. — Ты чего?

— Помог тебе, — пожал плечами Трофим. — Хотел уйти, да вернулся. По закону севера нельзя в беде человека бросать. А ты хоть и нехристь, а все ж человек.

— Не надо было, — мотнул головой Атчытагын. — Я иркуйема почти одолел.

— Угу, — хмыкнул Трофим. — Видел, как ты животину несчастную начал кишками своими душить.

— Победу забрал, — вздохнул Атчытагын.

— Подавись ты победой своей, — Трофим поморщился, его повело. Кухлянка на груди была порвана в лоскуты и пропитана кровью.

— Сильно поранил? —- забеспокоился Атчытагын, попытался встать, но руки подломились, и он снова упал.

— Лапой разок отмахнулся, ниче, заживет, — криво улыбнулся Трофим. — Сам-то живой?

— Вроде живой, — Атчытагын с трудом перевернулся на четвереньки, закашлялся и сплюнул кровью. Левая рука, разодранная от плеча до локтя, повисла, как иссохшая ветка, и изогнулась под замысловатым углом. Каждый вдох отдавался режущей болью. Интересно, сколько ребер сломал?

Трофим помог ему встать, и они, хромая и падая, вышли на вершину скалы. Земля обрывом ушла из-под ног, обрушилась в звенящую пустоту. От открывшегося вида перехватило дыхание. Впереди, насколько хватало глаз, раскинулось бескрайнее серое море: грозное, нахмуренное и штормовое. Бездна, полная снежных призраков, льда и соленой воды.

— Край света, — выдохнул Трофим.

— Не край, — возразил Атчытагын и указал пальцем вдаль. — Туда плыть, есть другая земля, Аляской зовут.

— Аляска, — Трофим задумчиво попробовал незнакомое слово на вкус. — Знать, надо туда идти Край света искать, а где пройдем, будет отныне и вовек наша земля.

И они стояли на продуваемой всеми ветрами скале, поддерживая друг друга, и кровь из ран смешивалась, превращая их в братьев. И не было в тот момент там ни чукчи, ни русского. Были первопроходцы, исследователи, искатели приключений и новые конкистадоры, чтящие закон севера превыше всего. Сыновья великой России, готовые шагнуть за край света ради мечты.

А В Т О Р

БЕЛОВ

Иван Александрович


г. Иваново
Ивановская обл.