Где-то сипит невидимый поезд. Рельсы застывают, услышав обещание движения. Даже ветер останавливается, тяжело дыша. Чирулдэ высовывается из густой травы недалеко от железной дороги. Пшеничная макушка, дополнительные глаза на лбу — надбровные родимые пятна, два мягких угольных глаза, угол носа, линия рта, футболка воробьиного цвета, застиранные штанцы. Сейчас он охотник, который приманивает тюленей, он вытягивает губы трубочкой и гудит в глиняную свистульку. «Уъ», — выдает глина звуковой крючок, готовый к добыче. Чирулдэ смотрит во все глаза — у путей кто-то стоит. Да, там щелкает ложкой какой-то мальчик.

Мальчик жадно ест кашу. Кажется, у него что-то с носом: он дышит переполненным ртом, поэтому каша каждый раз спрашивает, чего он хочет больше — есть или дышать. Тот что-то мычит и, еще пережевывая, неловко укладывается внутри железной дороги, как третий рельс. Поезд гремит уже слишком близко, чтобы остановиться, и тяжело проносится по рельсам. Чирулдэ не может оторвать взгляд от холодной тарелки, подрагивающей на земле.

Местные ребята называют эту игру «прибытие поезда», такой спор — треснешь или не треснешь. Большинство, конечно, выживает.

— Чин-Чин, пожалуйста, не ходи играть с ребятами к железной дороге, сегодня опять несчастный случай, — скажет мама вечером.

— Я туда и не хожу, — скажет Чирулдэ. — С ребятами скучно, они не хотят играть в охотников.

— Вот и хорошо. Поезд — это...

— Я сам поезд! — Чирулдэ побежит по их комнатке со свистулькой во рту — на диван, под стол, наискосок к двери, от двери к маме — и свернется на ее мягких руках.

— Ты моя птичка, — улыбнется мама и, как обычно, попросит сделать ей лечебную повязку на глаза.

От железной дороги до дома недалеко — через ржавеющие гаражи да ворчащие трубы, из которых валит пар даже в теплую погоду. Первый дом за гаражами — пятиэтажка с трещиной, похожей на дерево. У входа сидит Выня и прогуливает свою ногу — черную, распухшую. Выня — пенсионер Иван Григорьевич, который долго и деловито готовится к смерти, любит поговорить о загробном мире с первым встречным, по вечерам с подвыванием кому-то молится. Несколько раз Чирулдэ подслушивал, но ничего не понял — молитвы текли, как грязная вода, да и слов в них как будто бы не было. Но задержаться около Выни всегда приятно: бесполезная осведомленность и деятельная растерянность придавали ему вид волка, который всю жизнь выл на луну, а потом вдруг на ней оказался.

— Нога как будто чернее, — говорит Чирулдэ.

— И пусть, это вообще не моя, — откликается Выня. — Это так, на память. Свою я выгодно вложил. Я рассказывал?

— Нет. Куда?

— Выгодно вкладываться сейчас можно только в смерть! Да и кто еще может вогнать такой черный цвет под кожу. Смотри, как переливается.

— А страшно было?

— О, до сих пор боюсь. Но лучше раньше начать — дольше проживешь. Завязываешь разговор, притираешься — сокращается дистанция, находите общий язык. Вообще смерть со всеми говорит, просто не все ее хотят слушать. И говорит она тихо-тихо, почти без слов. Кажется, даже сейчас...

Чирулдэ на всякий случай прислушивается — солнце растекается в небе, лениво вертится ветер, черная нога выгуливается. Смерти, кажется, нет.

— Почему — без слов?

— Ну вот ловишь ты рыбу на удочку, поймал — и удочку убираешь. Словами ты ловишь смысл — когда его поймал, слова можно убрать. Смерти слова точно не нужны.

— Точно?

К ним подбегает запыхавшийся мальчишка:

— Чирулдэ!.. Твоя мама... Врач в больнице...

Чирулдэ летит к больнице. Мама частенько жаловалась на глаза, что они болят где-то на глубине, у корней. Чирулдэ предполагал, что корни глаз и корни волос могли случайно перепутаться у мамы в голове и начать расти внутрь, но это было только в теории.

Врач курит у входа. У него гладко выбритая голова, похожая на яйцо. В последнее время, когда Чирулдэ ходил с мамой в больницу, это было яйцо, которое лежит на полке трещиной вниз, чтобы ее не было видно. Мама говорила, что это хороший врач.

Хороший врач к маме не пускает — нужен покой. Слова у него сухие и скованные, как плохая земля, поэтому Чирулдэ понимает только то, что маме надо делать операцию, может, повезут в другой город, это время, значит, надо быть сильным.

У Чирулдэ не получается быть сильным, что-то в нем перестает, как будто веселый кирпич из него вылетает и из этой дыры тянет ледяным сквозняком.

Домой не хочется, и Чирулдэ идет к Выне. Тот внимательно выслушивает. Особенно внимательно — про теорию спутавшихся корней.

— Да, тяжело, — уважительно говорит Выня. — Твоей маме нужны другие глаза, крепкие. Желательно железные. Чтобы ни одна болезнь не взяла.

— А где их взять?

— Даже не знаю.

— А может, у смерти выпросить?

— Ну нет. Нет, нет. Точно нет, — Выня молчит и гладит черную ногу. — Хотя, знаешь, может быть, да. Знаешь, да, определенно да.

— А как с ней поговорить?

— Тебе нужен какой-нибудь очень шумный предмет, самый громкий у нас.

— Поезд?

— Да, поезд отлично подойдет. Будет проезжать мимо нас — прислушайся хорошенько. Свист и лязг — это все лишнее, вроде панциря. Тебе нужно то, что под этим панцирем. Прислушайся — и сам все поймешь. Но помни — если она что-то даст, то что-то обязательно заберет взамен.

Чирулдэ кивает.

— И, если получится, спроси, как там моя нога. Все никак не привыкну.

— Хорошо. А можете повыть?

— Чего?

— Ну вы по вечерам воете, — Чирулдэ изображает ряд грустных воплей.

— Вообще-то это не вой, это... Ну да ладно, — и затягивает что-то длинным голосом.

Дома Чирулдэ ждет тарелка с остывшей кашей — видимо, мама успела приготовить. Он берет ее с собой в кровать и засыпает, так и не поев.

Чирулдэ просыпается и думает, что опоздал. Он хватает тарелку с ложкой и, на ходу перемалывая кашу, быстро идет к железной дороге. Где-то сипит поезд.

Чирулдэ вкладывает в себя остатки каши, как будто это что-то важное, отбрасывает тарелку и укладывается между рельсов. На свист поезда он отвечает охотничьим свистком. От напряжения Чирулдэ его раскусывает, во рту шевелится каша пополам с кусками глины. Душно, тесно, пальцы холодные, уши заложило сердцем. Так проходит слишком много времени. Может, поезд уже проехал? Может, и правда — проехал?

Чирулдэ не выдерживает и поворачивается на спину — и его с ревом накрывает поезд. Грохот отрубает всякую возможность слышать. Дикая тишина. Ее отчетливость пугает. Ветер так лижет лицо, как будто хочет его сожрать.

Чирулдэ вжимается в камни между рельсами и смотрит в бегущую над ним железную тучу. Здравствуй — слышит Чирулдэ, здравствуй — железо поворачивает к нему свои черные умные глаза, здравствуй — и протягивает к нему руки. Чирулдэ не отвечает.

— Пойдем, — гудит железо.

— Дай мне глаза, — говорит Чирулдэ.

— Дай мне глаза, — гудит железо и нагибается к нему.

В груди скапливается облако страха, и Чирулдэ выкрикивает его так, как никогда больше не закричит. Что-то обжигает голову Чирулдэ, он вскакивает, бьется лбом об лоб облака и теряет сознание.

Он просыпается в неизвестной комнате.

— Моя птичка, —- подлетает мама и начинает щебетать. Чирулдэ понимает не все, как будто привычные буквы ленятся складываться в слова.

Чирулдэ трогает голову — она забинтована. Мама говорит, что кожа на лбу сошла, унесла даже родимые пятна.

В окно проливается рассвет. Чирулдэ смотрит на маму. Глаза у нее золотые — тяжелые, желтые, с металлическим отблеском. Даже слепит. Может быть, только пока.

А В Т О Р

КОРОЛЁВ

Андрей Борисович


г. Уфа
Республика Башкортостан