КОРАБЛЬ



Соломон снял с него железную цепь и дал ему перстень.
А он проглотил перстень, простер крыло свое, размахнулся
и ударил Соломона, и забросил его на край земли обетованной.

Сказание о Соломоне и Китоврасе


Кормщик чувствовал, что в теле его, как в древесном стволе, заболонь на убыль пошла, а ядро, разрастаясь, придаёт ему крепость и твёрдость. Был бы он корабельной сосной, славный коч из него и подобных ему древес мог бы выйти. Матицу-колоду в сажен десять устроить, да чтобы из целой сосны, а поперёк пусть будет в три сажени, опругов не более тринадцати положить, а коргу с колодой кокорой соединить. Скрепить же всё дубовыми гвоздями. Да не забыть набои матёрыми усилить. Доски сшивать можжевеловыми вицами или распаренным сосновым корнем. Щели между двухслойными палубными досками белым мхом законопатить, прокладкой берестяной проложив. Корабль осмолить, но прежде того утвердить мачтовое дерево да установить парус: есть попутный ветер — иди привольно, про сопец не забывай, а если противный ветер задует или вовсе опадёт — садись за вёсла. Вдарили топором по брёвнам и коч с городков на воду сошёл. Плотбище навсегда покинул, будто сын отчий дом оставил.

Теперь можно на Грумант или Маточку ходить, на кресты оветные и гурии поглядывая, чтобы курс верный держать. Хочешь — рыбу лови, хочешь — моржа бей и шкурой, ворванью да рыбьим зубом промышляй. А если смелый и непоседливый, так и вовсе Мангазейским ходом иди. До Канина Носа доберешься, далее к Колгуеву острову и до Русского Заворота, после Бурловым берегом до Медынского Заворота, а там уже из Печорского моря через Вайгачский пролив гребью иди в Нярзомское море до самоедского Ямала. Тут отдышись и Богу помолись. Буде до Семёнова дня не успел, зимуй в Пустозерске: пока реки льдом скованы, ходу нет. А коли ледостав еще далеко, дело спорко подвигается и сил довольно, иди многотрудным речным и волоковым путём в Мангазейское море. Ну а там вверх по речке Таз парусным ходом или гребью — вот и Мангазея.

В Сибирь вези сети, кожи, сукно, котлы и прочую утварь, голубые бусы-одекуй, соль, порох, свинец и олово, побрякушки медные, серьги и подвески, кресты, кольца и жуковины. А из Сибири — мягкую рухлядь из песцов и драгоценных соболей да заморную кость.

Вот Мурманцу и сказали мангазейские подрядчики больших торговых людей: пясидская самоядь за подвески, кольца и бусы столько соболей даст, что пушниной весь обратный путь выстелить можно. Речи эти запали ему в душу, хоть он и много у тазовских инородцев мехов выменял, да и с покручениками своими довольно соболей напромышлял.

И тогда пошли двумя кочами морским путём на восход солнца в края неведомые и незнаемые, гонимые бурями, угнетаемые льдинами. Пошли путем нехожёным в места гиблые, Богом и людьми оставленные. Шли так, словно Муромца извечный Враг человеческий подталкивал да посмеивался.

Шли, пока кормщиков коч не сел на камни и не был сокрушен льдами. А что сталось с другим кочем, только Бог знает.


ВЕТЕР



Нрав же его был такой: не ходил он путем кривым,
но — только прямо; и когда пришли в Иерусалим,
расчищали перед ним путь и рушили дома, ибо
он не ходил в обход.

Сказание о Соломоне и Китоврасе


Зуйку поначалу даже нравилось их зимовье в заливе. Кормщик соорудил из плавника избушку на галечной косе. Прикрытая от ветров валом, с печкой-каменкой и нарами, стоящая на глинистой тундровой почве, она была куда лучше корабля с его вечной качкой, поскрипываниями, потрескиваниями и скрежетанием льдин, от которого стыло нутро. Только вот жалко было Зуйку, что ушедшие на юг искать следы пребывания человека промышленники во главе с Мурманцем забрали с собой все луки со стрелами и пищаль. Что будет, если на них нападёт ошкуй? Кроме ножей, пальмы и рогатины другого оружия у них не было. Поэтому Зуёк всегда долго прислушивался, прежде чем открыть дверь и выйти наружу, а в руке крепко сжимал нож.

Оставшись со старым Кормщиком и Толмачкой из самояди, он стал замечать, как день ото дня возрастает его важность. Он теперь не мальчишка принеси-подай, а настоящий охотник. Толмачка научила его ставить кулёмки на песцов, и в его обязанности входило проверять ловушки. Песцов варили, объедая мясо до костей. Выбрасывали только ядовитую печень зверька. Толмачка вскрывала черепа и выедала мозг, но он пока брезговал.

Становилось холоднее, а Кормщик понемногу оттаивал и начал разговаривать с Зуйком. Показывал ему компас — маточку, учил точно определять направление: меж севера полуношник, стрик запада к шалонику, меж всток побережник, стрик встока к обеднику.

Тундра была низкой и болотистой, только мхи да лишайники. Зуёк иногда подолгу наблюдал за птицами. Больше всего ему нравилась пуночка: так щебечет, будто они не на краю земли, а дома. И сейчас он обернется, а вокруг люди, дома, корабли да лодки.

Только ничего не было. Пустота и ветер. Ветру нравилось на краю земли, где нет преград, и его дыханию привольно и свободно.

Среди вещей он нашёл шахматы, но Кормщик играть не хотел, а Толмачка, увидев, как Зуёк в одиночестве сидит перед доской, сказала, что люди её народа так не делают: нго может присоединиться к игре. Мальчишка засмеялся и сказал, что согласен поиграть и с нго, что бы это ни было. Женщина нахмурилась, но больше ничего не сказала.

Нго она поминала часто. Затрещит огонь, раздастся шорох, песец съест приманку, не тронув насторожку, — всё это нго, а нго есть у всех людей, зверей и предметов.


ОЧАГ



...днем он царствует над людьми, ночью же превращается
в зверя Китовраса и царствует над зверьем.

Палея


Однажды утром Толмачка обнаружила, что ручеек, бежавший недалеко от избушки, замёрз. Тогда в первый раз она услышала песню Сырада-нго — Матери Льда, Матери Мерзлоты. Вернулась в избушку и увидела, что очаг погас.

И тогда Ня вспомнила всё, чему её учили в детстве в становище, когда она ничего не знала о боге русских — Лёса-нго, но уже понимала, как сложно устроен этот мир, в котором ото всего ко всему протянуты невидимые нити. Тот, кто не хочет знать о них, всё равно что глухой и слепой — такому не выжить в тундре.

Отправила Зуйка за плавником, достала сумочку из разноцветного сукна с огнивом и сказала мужчинам, чтобы не смели больше разжигать огонь. Когда очаг заговорил, покормила огонь остатками мяса и отправилась в тундру искать подходящий камушек, чтобы сделать койка — идолка — и посвятить его Моу-нямы, великой матери всего. Нашла подходящий окатыш, завернула его в сукно — теперь койка попросит за них у Моу-нямы — Земли-матери: «Моу-нямы! Забери моего койка туда, где тепло! Пусть он нам помогает, поддерживает нас!»

Зуёк хихикал, а Кормщик хмурился и даже грозился выбросить камень, но потом успокоился.

Второй раз песню Сырада-нго Ня услышала, когда солнце впервые не показалось из-за горизонта. Уже давно выпал снег, кромка берега оледенела, а песцы всё реже стали попадаться в кулёмки. Начался зимний год. Наступил хоймару кичэзээ — тёмный месяц. Коду-нго — Пурга-мать — пришла к ним надолго. Нужно было больше еды для огня. Кормщик соорудил нарты, в которые Ня и Зуёк впрягались вместо оленей или собак и собирали по всему берегу залива плавник, чтобы прокормить ненасытный очаг. Ня страшно кричала, если Зуёк оставлял нарты повёрнутыми на север. «Нужно поворачивать на солнечную сторону! На север поворачивают нарты для мертвецов, чтобы они ехали в Бодырбо-моу — страну мёртвых!»

Однажды Зуёк спросил, как выглядит Моу-нямы — Земля-мать. Ня сидела у очага и что-то шила. Не отрываясь от работы, она рассказала, что главная мать выглядит как старуха, у которой вместо кожи трава или мох, а деревья — её волосы. Но она может быть и огромным оленем, на спине которого мы все скачем.

«Так старуха или олень?» — насмешливо спрашивал Зуёк. Ня отвечала: «У некоторых людей из моего народа есть круглые подвески, которые принесли русские. Там сразу олень и человек. Я такую видела на корабле».

«Так это Китоврас — получеловек-полуконь. С крыльями и в короне. Какой еще олень! — говорит Кормщик. — Китоврас смог перехитрить даже мудрого царя Соломона. Он понимает и людей, и зверей. И властвует над ними. То жалеет их, то смеётся над ними. Соломона сумел забросить на край земли».

«А зачем Бог создал край земли? Здесь человеку жить нечем. Холод, лёд, ветер, мрак, голод. Зачем?» — спрашивает Зуёк. Кормщик долго думает и отвечает: «Когда человеку слишком хорошо, он расти перестаёт. Искать перестаёт. Новое выдумывать. Гордым становится. А на краю земли вся спесь сбивается. И человек видит себя таким, какой он есть, и понимает, что ему нужно лучше становиться. А если не сумеет, погибнет, то другим урок будет». Зуёк недоверчиво молчит.


НОЧЬ



По ночам Соломона всегда охватывал страх
к Китоврасу.

Сказание о Соломоне и Китоврасе


Темно, холодно. Очень хочется есть. Вчеря Ня увидела прямо за дверью следы, как будто шел одноногий. «Это баруси. У них один глаз, одно ухо, одна нога. Они грызут нити человеческой жизни. Очень плохо».

Кормщик совсем ослабел, почти не встаёт. Ня делает похлёбку из остатков муки. Последнего песца поймали неделю назад.

Солнце уже давно не поднимается из-за горизонта, и Сырада-нго каждый день поёт свою песню. Мерзлота проникает в сердце и мозг. Из неё рождается равнодушие, как бывает у тех, кто готовится перейти в мир мёртвых. У таких людей «другие» глаза, и они видят мир нго, слышат их разговор, их шутки, их песни.

Какой-то звук снаружи, но пурга мешает слышать, забивает уши, убаюкивает. Надо искать мальчишку. Он давно ушёл. Ня идет вокруг избушки, у залива на льду что-то чернеет. Она прислушивается. Всё тихо. Ня подходит ближе и видит тело Зуйка. У него нет головы. Она бежит в избушку, плотно закрывает дверь, подпирает рогатиной. Медведь сегодня уже не придёт, но ей всё равно страшно.

Она хочет покормить Кормщика похлёбкой. Он не откликается. Тело его холодное и твёрдое, как дерево. Ня отрезает кусок красного сукна, пришивает к нему две бусины и закрывает им глаза умершего. «В Бодырбо-моу человеку нужны новые глаза». Она кладёт рядом с ним курительную трубку, кисет, компас, крест, на оборотной стороне которого отрывок из 67-го псалма, который Ня прочитать не может, но она верит, что Кормщику будет хорошо с его любимыми вещами в снежной стране мёртвых, где люди продолжают жить так же, как на земле.

Сырада-нго снова заводит свою песню, и Ня понимает, что никогда не услышит её окончания.

А В Т О Р

КОВАЛЁВА

Виктория Николаевна


г. Красноярск
Красноярский край