В ГОРОДЕ НА ДВИНЕ


Есть на русском Севере большой красивый город на Неве. А есть поменьше, можно сказать и вовсе маленький, но уже на Двине. И там, и там — выход в море имеется. И там, и там — по последнему льду рыбка корюшка ловится. Острова, затоны, речные крачки на Неве и на Двине водятся. Мосты для прохода кораблей в обоих городах разводятся. Летом одинаково — ночи белые. Зимой — улицы обледенелые. На Неве — эрмитажные коты, на Двине — домовые. На Неве застыли львы, на Двине олени живые. В первом городе — царские дворцы, во втором — мельницы ветряные. В городе на Неве — арки, колонны, остроконечные шпили. На Двине — корабельные мачты, колёсный пароход, тюлени катаются на весенней льдине. И всё-то в этих городах давно изведано. Разве что чудес в городе на Двине поболе будет, о них-то я вам и поведаю.

И вы уж, наверное, догадались, что речь об Архангельске пойдёт, том самом городе на Двине, где в каждом доме щепная птица счастья тихо-тихо поёт, лоскутное одеяло с любовью шьётся, да лунная сказка живёт.

В нашем городе на Двине, каждый год по весне, река так разливается, что прямо по улицам мужички, кто на лодке, кто на плотике, а кто и вовсе в корыте под парусом ходит. Ловят мужики на улицах города щук и камбалу, закидывают улов прямо в окна домов, а жёнки рыбники пекут и раздают их со второго этажа на каждом шагу.

В это же самое время, где-то на заливных лугах, язи и лещи трутся боками о кочки, мечут икру и млеют на солнце, забываясь в мечтах. Мечтают язи превратиться в китов, выйти в Белое море и, отражаясь в небе, плыть быстрей облаков.

Когда лето приходит, и падает коренная вода*, много становится в городе света, улыбок и душевного тепла. Много бликов вдоль набережной, криков чаек, пароходных гудков, детей. Много на пляже тюленей, поморников и просто гуляющих по песку босиком людей. Дети и взрослые пряниками-козулями нерп и тюленей угощают, пузо им чешут, а животина хруcтит угощением, да на поморской говоре песни распевает: «Уж ты поле моё, поле чистое. Ты раздолье моё, ты широкое...»

А по осени, по большой воде, архангельская сёмга и треска в ресторан спешит, шлёпает плавниками, чуть ли не по воздуху летит. Ресторан в Архангельске «Трескоед» называется, рыба сама там в соль, как надо, макается, и на обеденный стол с отварной картошкой накрывается.

Бурый медведь в это время в соседнем лесу бересту с берёз обдирает, заяц туеса да корзины плетёт, а лис клюкву с брусникой в них собирает. Жена лисица ягодой на центральном рынке за день сторгует. Она кричит, хитрит, так к вечеру все припасы архангелогородцам и сбудет.

К слову, деньги-то нашему зверью не особо и нужны. А потому лиса лесные дары на прочие лакомства обменяет. Себе и мужу достанет десяток яиц и крынку коровьего молока, зайцу — пару морковок да капусты три кочана, медведю — кадку мёда и на палочке леденец. В общем, каждому зверю по душе придётся от лисицы гостинец.

Зимою в городе на Двине лютый мороз гуляет. Покрывает он инеем провода, деревья, мосты, а порой так разойдётся, что и белым медведям носы.

Ночами сиверко на Двине шалит. (Все дома от этого ветра кряхтят, самовары у печек еловым дымом пыхтят). А сиверко знай себе верховодит — метровые торосы на реке городит.

За этими торосами наши мишки-то и укрываются, носы отогревают, подремать пытаются. Днём медведи по хозяйству помочь стараются, снегом самотканые половички метут — хозяйки за это с ними сахарком да сгущённым молоком расплачиваются.

Белые мишки, треска, поющие нерпы да в пирогах камбала — всё это наши исконно Северные чудеса. Правда, то, что я вам рассказал, это лишь малая диковинка да красота. А вы приезжайте-ка сами и поживите в гостях на Двине, тут в каждой избе вам расскажут сполна, чем ещё славится город сказочников Писахова и Шергина.


* Коренная вода — это второе водополье (паводок). Оно происходит от активного массового таяния снегов в лесах.



КОРАБЕЛЬНАЯ МЕЛЬНИЦА


В стародавние времена в деревне Реушеньга жил да был лоцман Ефим Борода. Мужичок толковый, смекалистый — все мели и фарватеры Северной Двины в голове держал. Частенько иностранные суда в Белом море встречал, корабельные «вожжи» в свои руки брал да по реченьке туда и обратно сотни вёрст сопровождал.

Рыбы, бывало, с моря на нерест идут, возле деревни Реушеньги остановятся, прямо в ноги Ефиму Бороде поклонятся да про отмели на Двине поспрошают:

— Где, Ефимушка, пески паводком наношены? Где, батюшко, по наши души уды заброшены?

Ефим бороду почёсывает да отвечает:

— По левому берегу пески, по правому с удочками рыбаки — ступайте посередине. А как обратно поплывёте, прихватите речного жемчуга горсть, справлю бусы жене Алевтине.

В другой раз заграничные купцы к Реушеньге причалят, идут к Бороде на поклон, а Ефим для гостей угольный самовар уж правит. — Здравствуй, Ефим-красно солнышко! — с порога купцы хором кричат. — Идём Северной Двиной до Холмогор, везём сахар, бумагу, медь, олово, шелка и часы. Будь милостивым, фарватер нам укажи!

Ефим чай с шиповником по кружкам разливает, пирогами ягодниками гостей угощает.

— Откушайте, господа торговые, наши хлеб да соль благословенные. А уж после я встану у руля, проведу ваши корабли до нужной пристани, поспеете к ярмарке, не потеряете и рубля.

За работу купцы расплачивались с лоцманом говорящими часами да прочими заморскими чудесами:

— Вот тебе, Ефим, кафтан, сыновьям — рубахи, жене — красные сапоги. К чаю — мешок сахара, бадейку мёда, из грецких и лесных орехов сладкой нуги.

В общем, все оставались довольны, корабли невредимые уходили в море, покидая устье Северной Двины.

Вот только нашёлся однажды нерадивый купец. Удумал голландский торговец с Ефимом схитрить, отказался Бороде за лоцманские услуги и провод своих кораблей платить. Решил, что обманет, а за год забудет его неотёсанный русский мужик.

Ефим Борода и правда забыл капитана, мало ли за год иностранных кораблей бегает туда-суда.

На следующий год голландец бороду и усы отрастил, шляпу на манер котелка на голову водрузил, причалил к деревне Реушеньге и с акцентом завопил:

— Хеллоу дорогой мой, Ефим Борода! Не был я в ваших краях пять годков, не подскажешь ли, не поведаешь, где пообмелела ваша река?

Ефим чаем да пирогами гостя попотчевал и по сходням на корабль поспешил.

Только встал Борода у руля, только подняли моряки ветрило, а корабль отчалил от берега, сразу же вспомнил Ефим купца. Да не сколько самого торговца, сколь его вёрткий корабль, что лавировал с лёгкостью от каждой отмели и топляка.

Ефим припомнил обман и завёл корабль в узкую протоку, да так ловко его загнал, что тот бортами в берега упёрся и намертво там застрял.

Команда вернулась домой по суше полгода спустя, моряки в Голландии всем рассказали, что бывает, если обманешь русского мужика.

А Ефим Борода из торгового корабля водяную мельницу устроил. Дно топором прорубил, колесо с лопастями примостил, жернова к колесу приладил и старшего сына зерно молотить направил.

Корабельная мельница по весне расцвела, в берега корни пустила, шлицами-лопастями с утра и до вечера по воде молотила, а с места не сходила.

С тех пор богато зажило семейство Бороды: Ефим по-прежнему корабли по Двине водил, старший сын на реке зерно молотил, младший мукой торговал, лунные сказки про то на торгу рассказывал да про смекалистого отца песни распевал.



СЕВЕРОДВИНСКИЕ СУБМАРИНЫ


Сейчас уж никто и не вспомнит, когда первую лодчонку вниз по течению спустили, когда первую сёмжину и трещину на Беломорье изловили.

Наши-то избы испокон веков окнами на море глядят, своих рыбаков-промышленников домой дожидаются, высматривают. Иной раз заштормит, волна о бережину плахами бьёт, брызгами морюшко в окна стучит, дома, будто слезой умываются. Но русского мужика всегда в море тянуло: в бескрайнее, безмятежное, благополучное.

Лодки зырянки и долблёнки на Севере ещё в стародавние времена мастерили. После карбаса шить начали. При Петре I шхуны, лодьи и фрегаты строить научились. Ну, а лет сто назад первые подводные лодки в Северодвинске в свободное плавание отпустили.

В ранешние времена их на манер деревянных бочек, из дощечек сколачивали. Потом маленько железом утяжелили, когда медный самовар в капитанской рубке установили.

Эти наши северодвинские субмарины до сих пор океаны бороздят, потому что шьются из отборной древесины. Борта — из лиственницы. Из ели — шпангоуты и кокоры. А строят подлодки самые смекалистые и сильные поморы.

Англицкие-то лодки, то за каменистое дно цепляются, то льдами задавленные трещат — SOS! — по радио передают — караул! палундра! — на разных языках кричат.

А наши субмарины нигде не застревают. А всё потому, что сделаны они добрыми руками, любящими сердцами, да с душевным теплом. От наших-то лодок такой жар иной раз исходит, что они любой лёд вокруг себя растопят.

Подводники нарадоваться своим кораблям не могут. Посреди зимы, бывало, всплывут, самую гущу Арктических льдов растолкают, вода тут же нагреется, парит. Подводники с заранее припасёнными берёзовыми вениками на палубу поднимаются, хвощутся, крехтят да парятся.

А ещё наши подводные лодки по Северному морскому пути корабли сопровождают. Там такой толстый лёд бывает (с косую сажень, примерно), что современные атомные ледоколы на полпути застревают. Вот, северодвинские подводные лодки и выручают — жаром растопят проход и до Камчатки торговые суда провожают.

Бывает, конечно, подзадержатся в тамошних краях, у какой-нибудь пристани без дела промаются. Тут же на корме чайки устроятся — гнёзда совьют. На подводных лодках, будто в инкубаторе, всегда здоровые и крепкие птенцы рождаются. Так наши субмарины с пополнением в команде и возвращаются. Ну а что? Чайка всё-таки птица не велика, чай не гусь и не страус — места чуть больше воробья занимает. Зато как экипажу в дальнем переходе подсобляет! Где гаечный ключ механику подмахнёт, где штурману на карте путь клювом прочертит, а другой раз и мойвы в море наловит да корабельному повару с обедом подмогнёт.

Вот, какие лодки в Северодвинске строят — всем на радость и загляденье.

А В Т О Р

МАКУРИН

Денис Владимирович


c. Холмогоры
Архангельская обл.