СКАЗ ПЕРВЫЙ


Старый добрый Ан-2, снижаясь и скрипя болтами, сделал виток вокруг Села на берегу Студёного моря и запрыгал по бугристому взлётно-посадочному полю. Фёдор Сергеич, естественно, уже был тут как тут. Да и не только он, а, как обычно, почти всё Село. Здесь ведь каждый прилёт ждут. Как иначе, если три четверти года сообщение с Архангельском только по воздуху возможно, а редкие рейсы ещё и отменяют из-за непогоды частенько? XXI век, Россия.

Двадцать лет минуло с нашей последней встречи, но за первой же трапезой (сёмга, шаньги с морошкой — всё как заведено) узнаю Фёдора Сергеича. «Мобильную связь сюда, говоришь, — да легко, только надо там в Архангельске до облаков вышку-ей ставить, отчень огромядную... или спутник тут на якорь привязать, чтобы никуда его не сносило — может, тогда и будет». Не подменили человека, не растерял он мастерства северного сказительства. Именно за это я его и зауважал, будучи двенадцатилетним мальчиком, когда впервые с ним встретился. «Да у меня в бане ананас можно вырастить! Только для этого дров надо до едреной фени...» — так он сказывал, по-северному просто и ясно, есть цель — есть решение.

А ведь ещё и пугать тогда, в самый первый год этого — двадцать первого — века, пытался: «Ты тут сматри, здесь комары такие, што телогрейку рвут, аж вата во все стороны лятит». Что правда, то правда — крупные, наверное, чтобы беломорскими ветрами не сдувало.

Быстро заладился наш разговор, как и не было двух десятков лет между прошлым и настоящим. Сижу в гостях у того же народного сказочника. Должно быть, в каждом тут ещё живёт Шергин, Писахов... Только без изданных книжек, а в само́м естестве последних поморов. Сложно по-другому выживать здесь и сейчас, ведь «не жизнь, а сказка» вокруг.

«Там [в ближайшей деревне, примерно тридцать километров берегом — прим. автора] „весёлые робята“ — теперь туда никто не ездит. Пришлые, четыре человека, на двух квадроциклах. Раньше снасти-то ставили, а теперь — рыбинспекция, попадать никто не хочет и снасти-то лишаться. Они приедут, снасть снимут — две тыщи, на первый раз, на второй — две с половиной, а третий — уже будет пять тысяч, а раза четыре — уже уголовно дело. Разбираться — себе дороже, они обозлятся, будут варварствовать. Их крепко не волнует, захотели доколупаться — доколупнутся и до столба: „чё тут стоишь“. Им лично <опустим тут вполне конкретную фамилию былинного масштаба, скажем так: „На записи неразборчиво“; дальше интонация становится иронично-официальной> сказал охранять ресу-урсы, госу-у-ударственные, рыбные — вот они и охраняют, как же не поймать „браконьера“... деньги зарабатывают, а чё больше-то!?» Школу, которая ещё работала в прошлый мой приезд, закрыли, санчасть упразднили, зато появились аж четыре человека из рыбинспекции, чтобы местных за естественные, исторически сложившиеся способы выживания прижимать.

На другой день едем с Фёдором Сергеичем собирать бруснику. По какому делу ни отправься здесь, дорога будет одна: по песчаной полосе между крутым осыпным уг?ром и синим морским простором. В идеальную погоду можно Кольский увидеть. Сейчас же море кажется бескрайним — так даже романтичнее.

Фёдор Сергеич, как и любой здешний мужик, начисто лишён этой романтичности. Былины, бабушкины сказки, расписные прялки — наше повествование совсем не про них. Нынче голоса полуночных земель звучат совсем не протяжной песней или дедовской ста́риной. Последние надежды записать что-то подобное улетают вместе с целлофановой обёрткой сигаретной пачки, которую Фёдор Сергеич открывает, когда мы приезжаем на место. Уже потом, под конец своей небольшой экспедиции я пойму, что не стоит сильно жалеть об этом: да, не привезу отсюда ни наигрышей, ни сказаний, ни прочих «преданий старины́ глубокой» — ведь открыта уже новая страница в народной истории и этнографии. Но русский эпос, непрерванная традиция наших предков, живёт здесь и в XXI веке, просто в новых формах.

Где это «здесь», спро́сите? Здесь — это если ехать от нашего Села не в сторону «Турции», а в другую, проехать «Пирамиды Египетские», немного вглубь материка от моря, на болоте за «Пустыней Гоби». Так народная топография, дающая всем населённым пунктам и примечательным ландшафтам занятные названия, вписывает этот современный эпос в общечеловеческую, мультикультурную мифическую картину мира.



СКАЗ ВТОРОЙ


Ненадолго оставим Фёдора Сергеича на этом «метафизическом перекрёстке», чтобы вскоре вновь к нему вернуться. Приехал же я в эти края без особой цели, спустя двадцать лет после детских поездок. Так, значит, работает магнитное притяжение Севера: не только стрелку компаса, но и сердца притягивает.

Мне всё же хотелось услышать в этом путешествии хоть какие-то воспоминания и рассказы о былых временах. Но разве просто завести разговор на эти темы, когда у всех вокруг хлопоты, хозяйство, и вообще дела нет до сказок и прочих «частушечек-хернюшечек»? Решил я тогда в один из последних вечеров «экспедиции» зайти в гости к главному старожилу Села Ивану Степанычу.

Среди принесённых гостинцев была у меня и бутылка хорошего коньяка. Оценив мои добрые намерения, Иван Степаныч проявил ответную любезность, с удивлением в голосе проронив: «На кой шут ты покупал?» — и предложил мне выпить водки. Мне в тот момент пить не следовало, в чём я честно признался. «Зря, надо пить! — прозвучало поучительно и несколько укоризненно с его стороны. — Я вот пью, раньше крепко пил, сейчас не так... один черт — помрёшь, хоть пей, хоть не пей».

Слово за слово — разговор заладился, несмотря на поздний час. Иван Степаныч был рад редкому интересу к своей личности и воспоминаниям: «Один-то насидишься в избы целый день. Вопросы — брехня, задавай, не боись, дольше вечером проживёшь — дольше утром доспишь!»

О какой древности мог мне рассказать собеседник 1946 года рождения? Например, о первом полёте человека в космос: «Да-да, Юрий Гагарин полетел, тут, едрёна, такое было! Всё включёно, все приёмники — человек в космосе, едрить налево! Слушают, рты все открыли!»

Рассказал Иван Степаныч и о том, какие прозвища носили ныне покинутые деревни, кого звали «береговыми петушками», кого «валенками непарными». Как умирала его родная деревня, где все мужики носили одну фамилию. Когда здесь говорят «умерла деревня», пока ещё имеется в виду конкретный населённый пункт, а не деревня как явление, что давно уже стало печальным историческим фактом в центральной России.

С каждой следующей историей мы уходили всё дальше в глубь времён. Так и до постреволюционного террора добрались: «...Одного дедку, тот два сига взял на озере на рыбалке, расстреляли. Хотя, подожди, тот другой. Из-за сигов-то год дали. Тот, первый, его не за то. Его за песню забрали, корова там кака-то... а вот, „сталинска корова шла по льду, чё-то там дристала“... Баба пела на сенокосе, сказала, что он научил — забрали. Тогда-то, говорили, из Мезени едут кто-нибудь эти, мать-перемать, чекисты, „Высоки-то шапки“ всё их звали — во всех деревнях замолкнут, свет тушат». И смену жизненного уклада тех же времён затронули, как мужики переплавили кресты и оклады икон на снасти, а матери ругались: «Что этим поймаете — выкинем, даже иссь не будем!»

Эпох совсем древних в разговоре тоже коснулись: «Да, мужики наши в Норвегу ходили отсюда. И дедка мой плавал, зачем — а херзнат... Места тут заселялись приезжими, всё сказывали, что это новгородцы от щепоти* бежали. Деревню-то нашу кто основал — тоже был приезжий вроде, поселился тут, херзнат, откуда и когда пришёл, из леса откуда-то». Так понемногу и до вопросов этногенеза дошли: «Какие поморы? Так-то называли раньше, потому что всё от моря живём. Херзнат, сейчас-то, может, где на Канином какие поморы есть. Так-то мы русские всегда были...» — такое вот адекватное отношение к вопросам, которые зачем-то политизируют в наши дни.

В пору было испытать разочарование, раз даже от главного старожила тут не получить красивых образцов фольклора. Но, если вдуматься, для наших детей и эти рассказы будут уже историей, какой для нас являются былины и традиционные праздничные обряды. Гагарин будет такой же далёкой эпической фигурой, как Садко, а суровые годы становления советской власти — чем-то ближе к мезозою. Значит, время сохранять и эти рассказы.


* Имеются в виду времена Раскола, под этим словом подразумевается “троеперстие”.



СКАЗ ТРЕТИЙ


Одну местную сказку записать всё же удалось. Правда, в первый приезд сюда — двадцать лет назад.

Жил-был в бору рябчик, огромный, все птицы и звери его боялись. И настолько он загордился, что назвал себя больше самого Бога. Разгневался Бог и убил его, а мясо раздал сёмге. С тех пор у каждой сёмги есть небольшой кусочек белого мяса в районе «щёчек».

Дедка Василий сказывал мне эту короткую сказку. Есть в ней что-то от времён Творения, от вечной мудрости, от обличения чувства сверхности, которое всегда считалась чуждым русскому человеку, но сейчас всё более проявляется в обществе.

Вернёмся же из путешествия по этому северному хронотопу туда, где мы оставили Фёдора Сергеича — на незримый перекрёсток народов и судеб современного глобального мира.

«Воон там, — говорит Фёдор Сергеич, указывая рукой в сторону материка, — это было: пробурили, заряд зало́жили, запечатали и вжахнули, и сами уехали. Просто атомный взрыв сделали, чтобы смещение пластов чё-ли было, или чё-ли оно. Нас всех вы́гонили ведь на улицу, робята маленькие были, чтобы дом не упал. Тут вот так: ттрру-у-у — а волна-то, она дальше пошла враскачку, там серванты падали, трубы падали-дак». Вот так живёшь вроде и на земле своих предков, а в то же время и на полигоне ядерной державы. Может ли земля эта при таких обстоятельствах называется своей? Можно ли помора назвать хозяином Поморья, если дедовским промыслом заниматься нельзя? Не просто так из глубин души Фёдора Сергеича вырывается: «Артистка эта литовская всё по телевизору вещает, какая жестокость белька бить, какие они пушистенькие, какие у них глаазки. Да тут всю жизнь мужики на зверобойку все ходили... а щас нельзя. В Канаде, в Норвегии как, едрёна, били — так, едрёноть, бьют. Почему у них там нахрен всё можно, а у нас нихрена нельзя — не пойму!»

Революции, войны, репрессии, урбанизация, перестройка не смогли остановить естественное и постоянное, поистине эволюционное, движение местных в ногу с меняющимся миром. Думается, поморы Зимнего берега Белого моря прямо сейчас олицетворяют собой то, к чему мог бы прийти русский человек, не случись всех потрясений последних ста лет. Изолированность этих мест, суровый климат, небольшая плотность населения, а также известная северная деловитость создали здесь уникальные условия развития, заставляющие людей хорошо просчитывать жизненные расклады, изучать новое и менять свою жизнь, применяя достижения прогресса — эдакий «заповедник нормальной эволюции русских». Сейчас тут у каждого работящего хозяина есть квадроцикл, хороший мотор на лодку, снегоход, мобильный телефон на случай поездки в город. У многих квартиры в центре Архангельска куплены на деньги от распределения прибыли рыболовецкого колхоза. Они держатся дольше всех в этой стране, и поглотит их только кит общемировой глобализации. «Вон, видишь, самолёт полетел? Они тут теперь всё время лётают из Китая в Европу, очень удобно по береговой линии ориентироваться. А у нас теперь, как бочку с водой оставишь на ночь неприкрытой — к утру уже плёнка какая-то оранжевая, раньше такого не было», — констатирует Фёдор Сергеич.

Здесь, на Севере, на протяжении всей истории человечества пересекались и сегодня продолжают пересекаться не только разные языки, верования и традиции, но и патриархальная идиллия резных наличников с межконтинентальными траекториями нового мира. «Таак-таак. Вот она, в чём суть пирога. А я и не знаал», — скажет про это любимой прибауткой, хитро ухмыляясь, Фёдор Сергеич, хозяин здешних мест, неизданный сказочник, помор XXI века.

А В Т О Р

ПАХТУСОВ

Сергей Сергеевич


г. Москва