Петрозаводский художник Виктор Сергеевич Чижов после развода купил дешево в глубинке деревенскую избу.

Отчего так поступил?

От тоски. Тринадцать лет прожил с любимой женой, а так и не нашел с ней общего языка. После смерти чижовской матери и доставшегося ему в наследства автомобиля «Жигули» четвертой модели, Татьяна стала мечтать о «Мерседесе».

А дети? А любовь? Да была ли она у нее? У него-то — была: о сыне мечтал, а эта даже детей не хотела. Ее абсолютно не заботили творческие искания Виктора Сергеевича. Только — деньги, деньги, деньги!

И испарилось вдохновение!

Картины покупать перестали; следом пошли ругань, вопли, визги, сопли и слезы.

Развелись.

И оказался Чижов один с чувством глубокого внутреннего неудовлетворения. Непонятым и тоскующим. И купил в конце апреля у одинокой бабки домишко для восстановления духовной потенции.

Приехал на Онежское озеро, осмотрелся...

Лепота!

Берега высокие, лес елками да разными прочими деревьями глаз радует, воздух чистый. А небо-то какое! Бесконечные облака разным цветом играют: то солнце закроют, и пейзаж становится этаким серовато-нестеровским, можно даже сказать, саврасовским; а то — откроют солнце, лучи его осветят окрестности, и идут уже поленовские теплые тона, Шишкиным да Левитаном отдает...

И часовенка старинная на небольшом мыске стоит. Ну, просто — отдохновение от сердечных мук! Волшебный край.

Здесь на природе, вдали от городской суеты такого можно наваять — Тициан позавидует!


***


— В монастырь ухожу, — объяснила мелкорослая бабка-хозяйка. — На Валааме грехи отмаливать. Я ведь с Жихарькой согрешала. Дите родила. И брагу гнала, проклятую! До сих пор в погребе остатки стоят. Пока народ в деревне жил, многие нуждались. Деньги нужны были: пенсия наша маленькая. А голбешнику это не нравилось. Сам-то — из непьющих. Так вот счастье наше и кончилось.

И здесь ушла любовь, увяли помидоры, подумал Чижов.

— Скотина-то у тебя есть? — спросила бабка. — Свиньи, куры? Может — корова?

— Что? — переспросил он, возвращаясь в реальность. — Нет, коровы нет.

— Он лошадей любит, — пояснила бабка. — Чистоту и порядок поддерживай, не ленись.

Тут она пустилась в нелепейшие рассуждения о ком-то, кто не любит, если его не уважают.

— Будет стучать дверьми да окнами, кидать тарелки, надписи на стенках писать, может кошку сбросить с печки, — бормотала бабка. — Не гневи. И ночью может навалиться... На Троицу сплети венок и повесь в сенях. Избушка справная, дрова ещё с прошлого года возле печки остались...

Чижов машинально кивал.

— Когда каравай испекешь, горбушку отрежь, посоли, и забрось под печь, — напутствовала бабка Чижова напоследок.


***


Отпуск взял в начале июня.

Заброшенный огород густо покрывали высокие желтоголовые сорняки, между которыми проглядывали также широченные лопушиные листы. Над огородными растениями порхали бабочки и пчелы; слышался стрекот кузнечиков и частые восклицания невидимых птах; петух сидел на заборе; ящерица грелась на тропинке, ведущей в уборную...

Замечательная атмосфера для ваяния шедевров!

Чижов установил мольберт в тени березы, что росла посреди огорода, сел на стульчик, и приступил к работе.

Сюжет в голове уже сложился. «Кающаяся Татьяна». Композиция, естественно — с известного полотна Тициана, а вместо Магдалины — портрет экс-супруги.

Он укрепил рядом с мольбертом крупную копию-плакат тициановской картины, и стал широкими мазками срисовывать первичный фон: темные скалы с левой стороны, синее небо по правой стороне.

Одиннадцать часов, а этакая жарища уже...

Может, оголиться для прохлады? Все равно никого вокруг нет — лишь петух одичавший ходит по мусорной куче.

Через полчаса сбросил одежду и душевно повеселел. Эх, Танюша, еще привезу тебя сюда! А пока надо бы сделать перерывчик небольшой. Бабка говорила про брагу, что осталась в погребе. Отчего не попробовать?


***


Очнулся ночью.

Почти ничего не было видно, так как лежал на полу.

Во мраке чей-то тонкий голос пропищал:

— Всё равно он мне нравится. Замуж желаю.

— Дура! — прогундосил кто-то глухо. — Он же не из наших.

— Зато красивый. И это — большое!

— Кто здесь? — испуганно спросил в темноту Чижов.

Голоса оборвались, наступила тишина.

Чижов приподнялся и ощупью нашел выключатель. В кухне стало чуть светлее.

Постепенно фрагментами вспоминал события.

Вначале все шло своим чередом. Приступил к творчеству. Сделал фон. Было жарко, пришлось раздеться. Значит, одежда — на улице. На огороде, видимо, осталась.

Выбрался из избушки и побрел на огород.

В свете белой ночи нашел разбросанные вещи.

Мольберт валялся на земле, рядом обнаружилась магнитола с порванным шнуром от электропереноски, компакт-диски, плакат-картина «Кающаяся Магдалина», остатки закуси, огромная бутыль с темной жидкостью, кружка...

Да, крепко зелье у старухи, подумал сокрушенно Чижов.

Его била сильная дрожь — чай, не южный берег Крыма!

Надо затопить печку; дровишки-то старушачьи, вот они, лежат.

А как ей пользоваться?

Эх, не спросил у ведьмы!

Просто напихать поленьев и поджечь?

А куда пихать?

Он отодвинул заслонку и обнаружил огромный да темный широченный зев.

Сюда?

Стал швырять поленья. Побольше накидать, чтоб согреться...

— Эй, полегче! — внезапно раздался из темного зева гнусавый вопль.

Дрова стали вылетать назад, а за ними вылез...

Чижов моментально забыл про холод и жажду.

Рост меньше метра, бородища до пола, рожа вся в волосьях. Длинная подпоясанная красная рубаха, синие штаны; из штанов торчат ноги, покрытые густейшей шерстью, и когти огромнейшие...

А уши — кошачьи!

— Ты, что безобразишь! — заорал бородач, уставив в Чижова когтистый палец. — Ты меня бревном чуть ока не лишил!

— Позвольте, — залепетал Чижов, — но я же не знал, что...

— Надо знать, пропойца! Почему на мусорной куче валялся, почему спать лег, не поужинав?

Обращение «пропойца» обидело Чижова.

— Попрошу без оскорблений, уважаемый. Меня даже теща по отчеству называла. Какое вам дело, лежал я на мусорной куче, или — нет? Где хочу, там и отдыхаю!

В печке хихикнуло.

— Да я же здесь обычаи блюсти поставлен, пропойца! Прасковья ведь предупреждала о традициях?!

Претензии карлика стали раздражать Чижова. Кто он такой? Залез в печку, и думает, что ему все можно?

— Вы по какому праву в мой дом забрались? — заговорил художник строгим тоном. — Грабануть решили? На «Жигули» позарились? На магнитолу?

— «Твой дом»? Накось-выкуси! — карлик ловко сложил кукиш и сунул под нос Чижову.

Господи, что он несет, подумал художник.

— Вы мне, гражданин, не вешайте лапшу! Коли лилипут цирковой, так думаете, все позволено? А если полицию вызову?

— Тьфу! — плюнул карлик. — Какие такие цирковые? Сказано тебе: до-мо-вой! Почему вещи на огороде расшвырял? Под березой лужу сделал, пьянчуга! А уборная на что?

— Я не обязан знать про всяких домовых, — стал пугаться Чижов.

Что-то было в карлике уж слишком зловещее. Ноги с когтями, уши кошачьи... И претензии странные. При чем тут уборная?

— Тем более, наука доказала, что их нет, — продолжил он миролюбивее. — Стало быть, вы — обычный карлик. Лилипут из цирка. Сбежали из труппы? Ладно, бывает — труд тяжелый, не спорю. Но нехорошо по чужим печкам лазить, дедушка! Могли бы предупредить. И вид у вас, извините... Хоть бы побрились — а то, физиономия — как у столетнего кабана!

Карлик побагровел:

— Ах, срамник! Лилипутом заслуженного голбешника назвать! Лизуном сделаю поганца! Будешь волосы у детей, да шерсть у овец зализывать!

— Не надо, папаша, — пропищало из печи. — Лучше жени на мне! Пусть запечником будет! Мы тебе внуков наплодим!

Тут настоящий ужас овладел Чижовым. Точно, подумал он, этот бандит — не из цирка! Да и не один тут...

Сколько их в печке?

Шайка карликов!

«Черная кошка»!

Из лагеря рванули?

Сумасшедший уголовник?

Чижов почувствовал в организме чудовищную слабость. В горле совсем пересохло.

— А могу и пастенем сделать, и будешь, скотина, тенью на стене, — усилил напор карлик и страшно впился своими недвижными буркалами в глаза Виктора Сергеевича.

Он еще и гипнотизер, мелькнуло у Чижова. Похлеще Кашпировского будет, Вий проклятый!

— Не надо, папаша! — снова провизжал бабий голос из печной утробы. — Нравится он мне. Детей хочу от него!

— Да он в печках ничего не соображает! Какой из него будет домовой? Уж лучше в петуха превращу, потом суп сварим!

Господи, да неужто такое возможно, заколотило Чижова. Неужто этот и в самом деле — домовой?

И тут он вспомнил старушачьи россказни. Вот оно что! Это, значит, она про него плела? Не гневи, говорит, дедку, а то навалится... А почему бы и нет? Человеком-то его назвать с такими когтями на ногах — язык не повернется... Вот и навалился! В петуха обратить хочет... Ничего себе! Вместо рисования картин — в кастрюлю!

Все эти мысли жутким вихрем пронеслись в мозгу Чижова, и нашли неожиданный выход в его судорожном возгласе:

— Не губи, папаша! Виноват, исправлюсь! Только — не в петуха!

— А печку изучишь?

— Богом клянусь!

— Тогда женю! Будешь знать, куда дрова кидать, сынок! — прокричал карлик, и тут нечто подняло Чижова и бросило с размаху в темное нутро печи.

Там обхватили его незнакомые жаркие руки, и сделалось ему и тепло, и беззаботно...

А вот про Татьяну он тотчас же забыл!


***


С некоторых пор объявился в Заонежье умелец в подпоясанной красной рубахе и синих штанах. Ходит он по окрестным деревням и дачам, да предлагает бесплатно поставить или выправить жителям печь. Он не пьет и не курит, от денег категорически отказывается, проповедует экологию, порядок и семейные ценности, особенно упирая на любовь.

— Неважно, — говорит вдохновенно мастер, — как выглядит твоя избранница; красавица ли она писаная, или — наоборот, меньше метра в высоту. Главное — душевная чуткость и понимание. Никогда не надо ссориться и пить алкоголь. Если жена ценит мужа, а не деньги, если любит его всей душой, так она для него — и Венера, и Магдалина в одном лице! Я, вот, например, раньше только на внешность смотрел, а потом понял: нет, не в ней дело! И представьте себе, нашел, таки, свое счастье! Деньги ей не нужны, и бриллиантов не просит; а зато как печёт пирожки в нашей печке! И тесть у меня замечательный, хоть и не носит обуви. Деток рожаем помаленьку. Нет некрасивых женщин, есть слепые мужчины!

Иногда мастер даже исполняет на прощанье арию Мистера «Х» из оперетты.

Работы выполняет идеально, да вдобавок украшает печки картинками на сказочно-любовные темы: Ивана-царевича с Василисой Прекрасной рисует, Царевну-Лебедь с князем Гвидоном, Царевну-Лягушку в подвенечном платье — рядом со счастливчиком Иваном...

А ещё обязательно рассказывает, как печью пользоваться, и чем горнило отличается от борова, под — от свода, а подпечье — от порожка.

Печки его не только греют отменно: по ночам к спящим на них людям прилетают высокохудожественные сны с сюжетами от Левитана, Поленова, Шишкина, Куинджи, Рериха, Васнецова и прочих гигантов живописи.

Лицом мастер напоминает бывшего петрозаводского художника Виктора Сергеевича Чижова, только — с длинной бородой...


***


Чуть севернее заброшенной деревни, где присмотрел домик Чижов, имеется заповедная стоянка древних обитателей Карелии с десятками оставшихся после них артефактов да петроглифов. Исходит оттуда таинственная сила, и — по мнению самых авторитетных домоведов — именно духи тех мезолито-энеолитных людей превратились в гнеток, лизунов, стеней-пастеней, голбешников и прочих подлинных хозяев наших жилищ.

Обычно это — незаметные добродушные шутники, которые не желают никому зла. Все, что требуется, чтобы жить с ними в согласии: при строительстве нового дома положить в подпол монетку (а лучше — четыре по углам), да еще от первого испеченного каравая отрезать горбушку, посолить ее, и забросить под печь. Ну и, естественно, соблюдать в доме порядок.


***


А, вообще — чего только нет на Русском Севере!

А В Т О Р

ШУШЕНЬКОВ

Александр Борисович


г. Воронеж
Воронежская обл.